Военное наследие российской экономики: почему завершение конфликта не решит ключевые проблемы

Даже после завершения боевых действий экономические трудности никуда не исчезнут. Они останутся в центре повестки любой власти, которая всерьез возьмется за изменения и попытку перейти к мирной модели развития.

Прежде чем перечислять накопившиеся проблемы, важно определить оптику. Военное наследие можно описывать через макроэкономическую статистику, отраслевые показатели или институциональные индексы. Но здесь важнее другое: как все это скажется на жизни рядового человека и что будет значить для будущего политического транзита. Именно это в итоге и задаст рамки любых экономических решений.

Сложившееся наследие противоречиво. Военный период не только разрушал прежние связи и институты, но и создавал вынужденные механизмы адаптации, которые при благоприятных условиях могут стать точками опоры для перехода. Речь не о поиске «положительных сторон» происходящего, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом проблем и тем ограниченным потенциалом, который все же появился.

Несправедливо было бы описывать экономику России образца 2021 года исключительно как сырьевую. К тому моменту объем несырьевого неэнергетического экспорта достигал почти 194 млрд долларов — около 40% общей стоимости вывоза. Существенную долю занимали металлургия, машиностроение, химическая продукция и удобрения, сельское хозяйство, ИТ‑услуги, поставки вооружений. Это был реально диверсифицированный сектор, создававшийся годами и обеспечивавший не только валютные поступления, но и технологические компетенции, а также присутствие на международных рынках.

Именно по этому сегменту пришелся наиболее болезненный удар. По оценкам, в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного максимума. Особенно сильно пострадал высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования в 2024 году были примерно на 43% ниже уровня 2021 года. Рынки развитых стран фактически закрылись для продукции с высокой добавленной стоимостью: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и другие отрасли лишились ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к технологиям, необходимым для конкурентоспособности перерабатывающих отраслей. В результате сильнее всего пострадала именно та часть экономики, которая давала шанс на реальную диверсификацию. Нефтегазовый экспорт, напротив, после перенаправления торговых потоков удержал значительную часть объемов. Зависимость от сырья, много лет воспринимавшаяся как стратегическая уязвимость, стала еще более выраженной — уже в условиях утраты рынков сбыта для несырьевых товаров.

Сужение внешних возможностей наложилось на дефекты, которые накапливались задолго до 2022 года. Страна и раньше находилась среди мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Десятилетия бюджетной жесткости, несмотря на их макроэкономическую логику, привели к хроническому инфраструктурному недофинансированию регионов: изношенный жилой фонд, плохие дороги, проблемы коммунального хозяйства, дефицит современной социальной инфраструктуры.

Параллельно усиливалась централизация бюджетных ресурсов. Региональные власти теряли налоговые полномочия и финансовую самостоятельность, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов из центра. Это не только политический, но и экономический изъян: местное самоуправление без ресурсов и реальных прав не способно создавать нормальные условия для бизнеса и стимулировать развитие территорий.

Институциональная среда также деградировала: суды переставали эффективно защищать контракт и собственность от произвольного вмешательства государства, антимонопольное регулирование работало избирательно. Это в первую очередь экономическая, а не только политическая проблема: в среде, где правила могут меняться по усмотрению силовых ведомств, не формируются долгосрочные инвестиции. Возникают короткие горизонты планирования, уход капитала в офшоры и распространение серых практик.

Военный период добавил к этому наследию новые процессы, качественно изменившие ситуацию. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — вытеснение расширяющимся госбюджетом, ростом административного произвола и усилением налоговых изъятий, с другой — разрушение конкурентной среды и рыночных механизмов.

Малый бизнес поначалу получил новые ниши после ухода иностранных компаний и в сфере обхода ограничений. Однако уже к концу 2024 года стало очевидно, что высокие темпы инфляции, дорогой кредит и невозможность строить долгосрочные планы сводят эти преимущества на нет. С 2026 года резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — по сути, это сигнал предпринимателям малого масштаба о том, что их роль в нынешней экономической модели сокращается.

Отдельно стоит макроэкономический дисбаланс, накопленный в годы форсированных военных расходов. Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил рост ВВП, но этот рост почти не сопровождался увеличением предложения гражданских товаров и услуг. В результате сформировалась устойчивая инфляция, которую Центральный банк пытается сдержать монетарными методами, не влияя при этом на ключевой источник ценового давления. Высокая ключевая ставка блокирует кредитование в гражданском секторе, но почти не затрагивает военные расходы. С 2025 года рост сосредоточен преимущественно в отраслях, связанных с оборонным заказом, тогда как гражданская экономика стагнирует. Такой дисбаланс не рассосется сам — его придется целенаправленно выправлять в переходный период.

Официальная безработица находится на рекордно низких уровнях, но за этим показателем скрывается сложная картина. В оборонном комплексе занято, по оценкам, около 3,5–4,5 млн человек — до пятой части всех работников обрабатывающих отраслей. За годы конфликта туда дополнительно ушли сотни тысяч специалистов. Зарплаты на предприятиях ВПК нередко оказываются недостижимыми для гражданских компаний, и квалифицированные инженеры и техники, способные создавать инновации, переключают усилия на производство продукции, которая в буквальном смысле уничтожается на поле боя.

Важно не преувеличить масштаб военной перестройки. Оборонный сектор — далеко не вся экономика и не ее основная часть по объему выпуска. Торговля, сфера услуг, финансы, строительство продолжают функционировать. Но именно ВПК стал главным драйвером роста: по расчетам, в 2025 году на него могло приходиться до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся хозяйственная система превратилась в военную, а в том, что единственный быстро растущий сегмент производит продукцию, не создающую долгосрочных активов и гражданских технологий — и в конечном счете уничтожаемую.

Параллельно массовая эмиграция выдавила за границу наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы.

Рынок труда в переходный период столкнется с парадоксом: дефицит квалифицированных кадров в перспективных гражданских отраслях будет сочетаться с избытком занятых в сокращающемся оборонном секторе. Переток не произойдет автоматически: токарь оборонного завода в депрессивном моногороде не становится по щелчку пальцев востребованным специалистом в растущей гражданской индустрии.

Военный период не создал демографический кризис с нуля. И до него страна сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и сокращением трудоспособных возрастных групп. Но война превратила управляемый долгосрочный тренд в острую проблему: сотни тысяч погибших и раненых мужчин в расцвете лет, отъезд молодых и образованных, обвал рождаемости. Для смягчения демографического удара потребуются годы, масштабные программы переобучения и продуманная региональная политика. Даже при успешных мерах последствия текущих потерь будут ощущаться десятилетиями.

Важный вопрос — что произойдет с оборонным комплексом в случае перемирия при сохранении нынешней модели управления. Военные расходы, вероятно, частично сократятся, но вряд ли радикально. Логика поддержания «боеготовности» в условиях нерешенного конфликта и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в заметно милитаризованном состоянии. Прекращение огня само по себе не устраняет структурные деформации, а лишь немного снижает их остроту.

Есть основания говорить не только о сохранении дисбалансов, но и о постепенной смене экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение государственного контроля над частным сектором — все это элементы мобилизационной экономики, формирующейся не одним указом, а повседневной практикой. Так чиновникам проще выполнять поставленные сверху задачи в условиях усиливающихся ресурсных ограничений.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне сложно — так же, как в свое время возвращение к рыночной логике после первой волны советской индустриализации и коллективизации оказалось практически невозможным.

При этом за четыре года, пока внутри страны сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, мир успел сменить не только технологическую конъюнктуру, но и базовую логику развития. Искусственный интеллект превращается в повседневную когнитивную инфраструктуру для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика во множестве государств уже дешевле традиционной. Автоматизация делает рентабельным то, что еще десять лет назад казалось экономически бессмысленным.

Это не просто набор трендов, которые можно изучить по отчетам. Это смена реальности, понимание которой возможно только через практику участия — через ошибки адаптации и выработку новых интуиций о том, как устроена мировая экономика. Российская экономика за годы войны была во многом отрезана от этой практики не потому, что не имела информации, а потому, что почти не участвовала в новых технологических и кооперационных цепочках.

Отсюда вытекает непростой вывод. Технологический разрыв — это не только нехватка оборудования и специалистов, которую можно частично компенсировать импортом и переобучением. Это еще и культурно‑когнитивный разрыв: люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос — уже повседневность, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается теоретическими конструкциями.

Преобразования в стране только начнутся, а глобальные «правила игры» уже изменились. «Возврат к норме» в прямом смысле невозможен не только потому, что война разрушила прежние связи, но и потому, что изменилась сама норма. Это делает инвестиции в человеческий капитал и работу с диаспорой не просто желательной мерой, а структурной необходимостью: без людей, которые изнутри понимают новую технологическую и деловую реальность, набор правильных решений на бумаге не даст нужного результата.

Несмотря на тяжесть ситуации, возможности для позитивного выхода сохраняются. Важно видеть не только масштаб накопленных проблем, но и ресурсы, на которые можно опереться. Главный источник будущего восстановления связан не с тем, что сформировалось «благодаря» войне, а с тем, что станет возможным после ее завершения и смены политических приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитыми экономиками, доступ к инвестициям и современному оборудованию, снижение запретительно высоких процентных ставок. Именно это и будет основным «мирным дивидендом».

Вынужденная адаптация последних лет, однако, создала несколько точек опоры, от которых можно оттолкнуться. Важно понимать: это не готовые ресурсы, а условный потенциал, который реализуется только при определенной институциональной конфигурации.

Первая точка — структурный дефицит рабочей силы и рост заработков. Война резко ускорила переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонный комплекс обострили нехватку человеческих ресурсов. Этот тренд нарастал бы и без войны, но более плавно. Дорогой труд — не подарок, а результат жесткого давления обстоятельств. Но экономическая теория и практика давно показывают: высокая стоимость труда стимулирует автоматизацию и модернизацию. Когда наем новых работников становится слишком дорогим, бизнес вынужден инвестировать в повышение производительности. Однако этот механизм заработает лишь при наличии доступа к современным технологиям и оборудованию. Иначе дорогой труд превращается не в драйвер модернизации, а в источник стагфляции: издержки растут, производительность — нет.

Вторая точка опоры — капитал, вынужденно «запертый» внутри страны из‑за ограничений. Раньше при первых признаках нестабильности он уходил за рубеж, сейчас во многом лишен такой возможности. Если появится реальная защита прав собственности, этот капитал может превратиться в источник долгосрочных внутренних инвестиций. Без правовых гарантий он, напротив, предпочтет скрываться в недвижимости, наличной валюте и прочих защитных активах, а не идти в производство.

Третья потенциальная опора — разворот к локальным поставщикам. Санкции заставили крупные компании искать отечественные решения там, где ранее все закупалось за границей. Несколько крупных игроков начали осознанно формировать новые производственные цепочки внутри страны, тем самым стимулируя развитие малого и среднего бизнеса. Возникли зачатки более разнообразной промышленной базы — при условии, что в будущем будет восстановлена конкуренция, и локальные поставщики не превратятся в новых монополистов под административной крышей.

Четвертая точка — сдвиг в политическом восприятии роли государства в развитии. Долгое время любые предложения о масштабной промышленной политике, инфраструктурных программах или вложениях в человеческий капитал за счет бюджета блокировались почти идеологическим барьером: приоритетом считалось накопление резервов, а не активные расходы. Этот барьер отчасти защищал от разбазаривания средств, но одновременно мешал реализовывать действительно нужные проекты.

Военный период этот барьер разрушил самым тяжелым способом. Появилось политическое пространство для обсуждения целевых государственных инвестиций в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. Это не аргумент в пользу дальнейшего расширения государства как собственника и регулятора — наоборот, именно это расширение предстоит сдерживать. И не повод отказываться от бюджетной дисциплины: фискальная стабилизация останется необходимой целью, но на реалистичном горизонте нескольких лет, а не как требование «с первого дня» перехода, когда множественные обязательства делают мгновенную консолидацию разрушительной. Важно различать государство как инвестора развития и государство как подавителя частной инициативы.

Пятая возможная опора — расширившаяся география деловых контактов. В условиях закрытия прежних каналов российский бизнес, как государственный, так и частный, был вынужден активнее выстраивать связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это не результат продуманной стратегии, а адаптация к изоляции. Но поскольку эти контакты уже существуют у конкретных компаний и предпринимателей, при смене приоритетов их можно использовать как базу для более равноправного сотрудничества, в отличие от нынешней модели, где страна часто продает сырье с дисконтом и покупает многие товары по завышенным ценам.

Все перечисленные элементы — лишь дополнение к ключевой задаче, а не ее замена. Восстановление нормальных технологических и торговых связей с развитыми экономиками останется важнейшим условием реальной диверсификации и долгосрочного роста.

Общая проблема этих точек опоры в том, что ни одна из них не работает автономно и автоматически. Каждая требует комбинации правовых, институциональных и политических условий. У каждой есть риск выродиться в свою противоположность: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, запертый капитал без гарантий — в мертвые активы, локализация без конкуренции — в монополию, активное государство без контроля — в источник новой ренты. Недостаточно просто дождаться мира и надеяться, что «рынок все отрегулирует»; необходима осмысленная политика, задающая рамки для реализации этого потенциала.

Есть и еще одно измерение, которое легко потерять из виду, обсуждая структуру экономики. Восстановление — не только технический и финансовый процесс. Политический исход реформ будет зависеть не от узкой элиты и не от активных меньшинств, а от «середняков»: домохозяйств, для которых важнее всего устойчивость цен, доступность работы и предсказуемость повседневной жизни. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым серьезным сбоям в привычном порядке. Они формируют основу повседневной легитимности, и именно по их ощущению благополучия или нестабильности новый порядок будет получать поддержку или терять ее.

Важно точнее понимать, кого можно считать «бенефициарами военной экономики». Речь не о тех, кто был непосредственно заинтересован в продолжении боевых действий и зарабатывал на них — от пропагандистов до организаторов наемных структур. Гораздо значимее более широкие группы, чьи доходы и жизненные стратегии заметно зависят от нынешней экономической конфигурации.

Первая группа — семьи контрактников, чьи доходы напрямую завязаны на военные выплаты. С прекращением активных боевых действий эти поступления неизбежно сократятся, и довольно быстро. Речь идет о нескольких миллионах человек.

Вторая — работники оборонных предприятий и смежных производств, вместе с семьями до десяти–двенадцати миллионов человек. Их занятость зависит от объемов военного заказа, но многие обладают реальными инженерными и производственными навыками, которые при грамотной конверсии могли бы использоваться в гражданском секторе.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских предприятий, сумевших занять ниши после ухода иностранного бизнеса и введения ограничений на поставки зарубежной продукции. Сюда же можно отнести компании в сфере внутреннего туризма и общепита, спрос на услуги которых вырос из‑за ограничений международных поездок. Называть их прямыми «выигравшими от войны» некорректно: большинство просто приспосабливалось к новым условиям и сохраняло занятость, одновременно накапливая компетенции, которые в переходный период могут оказаться полезными для экономики.

Четвертая группа — предприниматели, выстроившие сложные схемы параллельного импорта и обходных поставок. Они помогли многим производителям продолжать работу в условиях жестких внешних ограничений. Здесь уместна аналогия с 1990‑ми, когда, с одной стороны, возник челночный бизнес, опиравшийся в основном на наличные расчеты, а с другой — целая индустрия бартерных и взаимозачетных схем. В обоих случаях это была высокодоходная деятельность с повышенными рисками и значительной серой составляющей. В более здоровой институциональной среде подобные навыки могут быть направлены на развитие легального бизнеса, как это во многом происходило с легализацией частного предпринимательства в начале и середине 2000‑х.

Точных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но можно предположить, что вместе с семьями все перечисленные категории охватывают не менее 30–35 миллионов человек.

Отсюда главный политико‑экономический риск переходного периода. Если большинство населения воспримет этот этап как время падения доходов, роста цен и усиливающегося хаоса, демократизация будет ассоциироваться с режимом, который принес меньшинству свободу, а большинству — инфляцию и неопределенность. Именно так для многих выглядели 1990‑е, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по «порядку», на которой во многом держится нынешняя модель власти.

Это не означает, что ради лояльности перечисленных групп нужно отказываться от реформ. Это значит, что сами реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспримутся конкретными людьми, и что у разных «бенефициаров» военной экономики разные страхи, ожидания и потребности. К ним потребуется дифференцированный подход.

Экономический диагноз уже понятен. Наследие тяжелое, но не безнадежное. Потенциал для восстановления есть, но он не реализуется сам собой. Для большинства людей оценка перехода будет основываться не на графиках ВВП, а на содержимом собственного кошелька и ощущении порядка в повседневной жизни. Отсюда вытекает ключевой практический вывод: экономическая политика переходного периода не может быть ни обещанием мгновенного процветания, ни политикой сплошного возмездия, ни попыткой просто вернуться к «норме» начала 2000‑х, которой больше не существует.

Какими должны быть конкретные решения и приоритеты экономической политики в период транзита, станет предметом отдельного разговора в завершающей части этого цикла.