«Без VPN уже никуда»: как российские подростки приспосабливаются к блокировкам интернета

В последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от непонимания, что именно еще могут перекрыть и как это отразится на будущем. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не так важен, как для молодого поколения, — и этими ограничениями они только подрывают собственный авторитет в глазах подростков.

Блокировки влияют даже на безопасность. Когда приходят сообщения о воздушной опасности, на улице перестает работать мобильный интернет — ни с кем не связаться. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который продолжает работать на улице, но на iPhone такие приложения помечаются как потенциально небезопасные, и это, конечно, пугает. Тем не менее отказаться от них сложно — иначе связь просто пропадает.

Почти весь день уходит на постоянное переключение: включить VPN, чтобы зайти в TikTok, выключить, чтобы открыть VK, снова включить ради YouTube. Это бесконечное дерганье утомляет. При этом сами VPN‑сервисы все чаще блокируют, приходится регулярно искать новые.

Ощутимо ударили и ограничения видеоплатформ. Я выросла на YouTube — это мой главный источник информации. Когда его начали замедлять, казалось, будто кто‑то решил отнять важную часть жизни. Но я продолжаю смотреть нужные видео через обходы и через телеграм‑каналы.

С музыкой похожая история. Речь даже не столько о блокировке приложений, сколько о пропаже отдельных треков из‑за новых правил и законов. Приходится искать их в других сервисах. Раньше я пользовалась «Яндекс Музыкой», сейчас все чаще открываю SoundCloud или пытаюсь придумать, как оплатить зарубежный стриминговый сервис.

Блокировки мешают и учебе. Когда включают только «белые списки», не открываются даже привычные образовательные сайты. Однажды у меня не загружался даже портал с задачами к ЕГЭ.

Очень обидно было, когда перестал нормально работать Roblox. Для меня это был важный способ социализации: именно там я нашла друзей. После ограничений нам пришлось перейти в переписку в мессенджерах, а сама игра у меня плохо работает даже с VPN.

При этом сказать, что доступ к информации полностью перекрыт, я не могу — нужный контент по‑прежнему получается находить. Нет ощущения, что медиапространство стало совсем закрытым. Наоборот, [в зарубежных соцсетях] я все чаще вижу людей из других стран — например, из Франции или Нидерландов. Если пару лет назад российский сегмент был сильно замкнут сам на себе, то сейчас появилось больше взаимодействия и разговоров о мире, попыток наладить коммуникацию.

Для моего поколения обход блокировок уже стал базовым навыком. Все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. С друзьями мы даже обсуждали, где будем общаться, если заблокируют вообще всё — доходило до идей переписываться через Pinterest. Старшему поколению зачастую проще смириться и перейти в доступный сервис, чем разбираться с обходами.

Не думаю, что мое окружение готово участвовать в акциях протеста против блокировок. Обсуждать — да, но выходить на улицу — совсем другой уровень, появляется страх за безопасность. Пока все ограничивается разговорами, опасности будто бы нет. Но как только речь заходит о действиях, становится страшно.

В школе нас пока не заставляют переходить в «Макс», но есть опасение, что давление появится при поступлении в вуз. Один раз я все‑таки установила это приложение, чтобы узнать результаты олимпиады: указала вымышленные данные, запретила доступ к контактам и сразу после этого удалила. Если придется пользоваться еще раз, снова постараюсь указать минимум реальной информации. Вокруг этого мессенджера много разговоров о возможной слежке, из‑за чего он не воспринимается как безопасный.

Хочется верить, что когда‑нибудь блокировки снимут, но судя по нынешним тенденциям, будет только сложнее. Всё чаще слышно о планах максимально ограничить или полностью перекрыть VPN. Кажется, что с каждым годом искать обходные пути будет труднее. Вероятно, в крайнем случае я перейду на VK или обычные SMS, попробую другие приложения. Это будет непривычно, но, думаю, смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за новостями и смотреть разные проекты, в том числе документальные и просветительские. Уверена, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии — журналистика не ограничивается только политической повесткой.

При этом я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родине. Возможно, при каком‑то глобальном кризисе или резком ужесточении ситуации я задумаюсь о переезде, но сейчас таких планов нет. Я понимаю, что обстановка сложная, но надеюсь к ней адаптироваться — и ценю саму возможность открыто об этом говорить.

Телеграм сегодня — центр всей жизни: там и новости, и общение с друзьями, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом ощущения полной изоляции у меня нет: все научились пользоваться обходами — и школьники, и учителя, и родители. Это превратилось в повседневную рутину. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы меньше зависеть от сторонних решений, но пока руки не дошли.

Тем не менее блокировки чувствуются постоянно. Например, чтобы послушать музыку на недоступном сервисе, нужно сначала включить один сервер или прокси, потом другой. А когда требуется открыть банковское приложение, приходится отключать VPN, потому что оно с ним не работает. В итоге ты все время дергаешься между настройками.

С учебой тоже возникают сложности. В нашем городе мобильный интернет отключают почти каждый день: в такие моменты не работает электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже давно нет, так что ты элементарно не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем уроки и расписание в школьных чатах в телеграме, но когда он начинает работать через раз, это тоже затруднительно. В результате легко получить плохую оценку просто потому, что не узнал, что задали.

Особенно абсурдными кажутся объяснения блокировок. Официально это связывают с борьбой с мошенниками и заботой о безопасности, но при этом сами мошенники быстро осваивают «разрешенные» площадки. Логика происходящего неочевидна. Региональные чиновники иногда прямо говорят: мол, вы мало делаете «для победы», поэтому свободного интернета не будет. Такие заявления только усиливают напряжение.

С одной стороны, ко всему привыкаешь и со временем начинаешь относиться почти равнодушно. С другой — раздражение вспыхивает каждый раз, когда приходится включать VPN, прокси и прочие инструменты только ради того, чтобы кому‑то написать или поиграть.

Особенно тяжело, когда осознаешь, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был друг в Лос‑Анджелесе — сейчас связаться с ним стало гораздо сложнее. В такие моменты чувствуешь не просто бытовые неудобства, а настоящую изоляцию.

Про призывы выйти на акции против блокировок я слышал, но сам участвовать не собирался. Кажется, большинство людей просто испугались, и заметных протестов не произошло. В моем окружении в основном подростки младше 18 лет: они сидят в дискорде через обходы, играют, общаются, проводят время онлайн — им не до политики. У многих есть ощущение, что происходящее — «не про нас».

Дальних планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс, хочу поступить хотя бы куда‑то, выбрал гидрометеорологию, потому что лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога: из‑за льгот и квот для отдельных категорий абитуриентов шансы поступления снижаются. После вуза собираюсь зарабатывать, но, скорее всего, не по специальности — рассчитываю уйти в бизнес.

Раньше думал о переезде — например, в США. Сейчас максимум рассматриваю Беларусь как более простой и дешевый вариант. Но в целом я бы предпочел остаться в России: здесь знакомый язык и среда, проще адаптироваться. Уехал бы, наверное, только при появлении прямых ограничений лично для меня.

За последний год в стране, на мой взгляд, стало заметно хуже, и впереди, скорее всего, дальнейшее ужесточение. Пока не произойдет что‑то серьезное — сверху или снизу, — ситуация будет продолжать развиваться в том же направлении. Люди недовольны, обсуждают это, но до реальных действий дело почти не доходит — и я их понимаю: страх слишком велик.

Если представить, что заблокируют не только телеграм, но и все VPN и другие способы обхода, жизнь изменится радикально. Это будет похоже не на полноценную жизнь, а на существование. Но, зная людей, думаю, и к этому со временем привыкнут.

Соцсети и мессенджеры давно перестали быть чем‑то дополнительным — это минимум, без которого не обходится ни один день. Особенно тяжело, когда в дороге или вне дома нужно не просто открыть привычный сервис, а сначала включить VPN или прокси, убедиться, что все работает, и только потом писать сообщения.

Эмоционально всё это вызывает в первую очередь раздражение, но еще и тревогу. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться со сверстниками из других стран, и каждый раз, когда они спрашивают о ситуации с интернетом в России, странно осознавать, что многие из них даже не знают, что такое VPN и зачем включать его ради каждого приложения.

За последний год стало ощутимо хуже, особенно после того, как начали отключать мобильный интернет на улице. Не работают уже не отдельные приложения, а вообще всё: выходишь из дома, и у тебя попросту нет связи. На любые действия уходит гораздо больше времени, чем раньше. У меня не всегда все подключается с первого раза, приходится переходить в другие соцсети вроде VK — но не все мои знакомые там зарегистрированы. В итоге, стоит уйти из дома, и наше общение частично рассыпается.

Обходные инструменты тоже не всегда срабатывают. Бывает, есть буквально минутка, чтобы сделать что‑то важное, — начинаешь подключать VPN, а он не работает ни с первого раза, ни со второго, ни с третьего.

При этом включение VPN стало практически автоматическим жестом. У меня он вынесен в быстрые настройки — даже не замечаю, как нажимаю кнопку. Для телеграма приходится дополнительно пользоваться прокси и разными серверами: сначала проверяю, какой из них работает, если соединения нет — отключаю и включаю VPN.

Та же автоматизация касается игр. Мы с подругой, например, играли в Brawl Stars, но игру отключили. На телефоне я специально прописала DNS‑сервер: если хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю приложение.

Блокировки мешают и учебе. На YouTube — огромное количество обучающих видео. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому, часто включаю лекции фоном. На планшете с VPN все грузится очень медленно или не грузится вовсе. В итоге вместо того, чтобы сосредоточиться на предмете, думаешь, как вообще добраться до нужной информации. На отечественных видеоплатформах аналогичного контента просто нет.

Из развлечений я смотрю блоги на YouTube, в том числе про путешествия, и люблю американский хоккей. Раньше почти не было нормальных русскоязычных трансляций, только записи. Теперь появились люди, которые перехватывают трансляции и переводят их, пусть и с задержкой.

Молодежь в обходе блокировок разбирается куда лучше, чем многие взрослые, хотя многое зависит от личной мотивации. Людям старшего возраста порой сложно справляться даже с базовыми функциями смартфона, не говоря уже о прокси и VPN. Мама, например, просит меня все устанавливать и настраивать. Среди моих ровесников почти все умеют обходить ограничения: кто‑то сам пишет скрипты, кто‑то спрашивает совета у друзей. Взрослые не всегда готовы тратить на это силы и чаще просто обращаются к детям.

Когда у меня перестал работать первый VPN, я однажды даже потерялась в городе: не могла открыть карты и написать родителям. Пришлось искать Wi‑Fi в метро. После этого я решилась на радикальные меры: меняла регион в магазине приложений, использовала иностранный номер, придумывала зарубежный адрес. Скачивала новые VPN, которые какое‑то время работали, а потом тоже «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями, но даже с ней приходится регулярно менять серверы.

Самое тяжёлое — ощущение, что для элементарных действий нужно постоянно сохранять напряжение. Еще несколько лет назад я не могла представить, что смартфон может в любой момент превратиться в «кирпич». Теперь тревожит мысль о том, что однажды могут отключить буквально всё.

Если VPN окончательно перестанет работать, я не представляю, как жить дальше. Контент, к которому я получаю доступ через него, занимает огромную часть моей жизни — и это касается не только подростков, а всех. Это возможность общаться с людьми из других стран, понимать, как они живут и что происходит в мире. Без этого остаётся очень маленькое замкнутое пространство — дом, учеба и всё.

Если же худший сценарий все‑таки реализуется, почти все, скорее всего, переедут в VK. Только бы не в «Макс» — это для многих воспринимается как крайний вариант.

О призывах выйти на протесты против блокировок в марте я слышала. Преподавательница отдельно просила нас никуда не ходить. Есть ощущение, что такие инициативы могут использоваться как способ выяснить, кто готов выйти, и «отметить» этих людей. В моем кругу большинство — несовершеннолетние, поэтому практически никто не готов участвовать. Я, скорее всего, тоже не пошла бы, хотя иногда такое желание возникает. При этом недовольство блокировками слышу ежедневно — просто многие уже настолько привыкли к происходящему, что не верят в возможность что‑то изменить протестами.

Среди ровесников я часто замечаю скепсис и даже агрессию: нередко слышу фразы вроде «опять либералы», «слишком прогрессивные» — и это говорят подростки. Мне сложно понять, что именно за этим стоит: влияние семьи или усталость, превратившаяся в цинизм. Я уверена, что базовые права должны соблюдаться всегда. Иногда вступаю в споры, но редко: вижу, что многие уже не готовы менять мнение, а их аргументы кажутся мне слабее. Печально наблюдать, как навязанные установки подменяют реальную картину происходящего.

Думать о будущем очень тяжело. Я всю жизнь прожила в одном городе и училась в одной школе рядом с одними и теми же людьми. Сейчас постоянно задаюсь вопросом, стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых тоже не получается: они жили в другое время и сами не понимают, что говорить подросткам сегодня.

Практически каждый день я думаю об учебе за границей. Дело не только в блокировках, но и в общем ощущении ограниченности: цензура фильмов и книг, признание людей «иностранными агентами», отмены концертов. Все это создает стойкое чувство, что тебе не дают видеть полную картину. При этом страшно оказаться одной в чужой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный путь, иногда — что это всего лишь идеализированное представление о «лучшем месте».

Помню, как в 2022 году я спорила почти со всеми в чатах — было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что никто вокруг не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров, я уже так не думаю — и это чувство все сильнее перевешивает то, что я люблю в своей стране.

Снаружи иногда кажется, что блокировки вводят из‑за неких «внешних причин», но по тому, какие именно ресурсы попадают под ограничения, становится ясно: главная цель — затруднить обсуждение острых тем и проблем. Бывают моменты, когда я сижу и думаю: мне всего 18, я взрослею, и совершенно непонятно, как жить дальше. В голове мелькают почти фантастические образы — что через несколько лет нам останутся только голуби вместо интернета. Потом стараешься возвращать себя к мысли, что когда‑нибудь это всё должно закончиться.

В повседневной жизни блокировки ощущаются постоянно. Мне уже пришлось сменить огромное количество VPN‑сервисов: один за другим переставали работать. Когда выходишь гулять и хочешь послушать музыку, вдруг выясняется, что каких‑то треков в российском стриминге просто нет. Чтобы услышать любимую песню, нужно включать VPN, открывать YouTube и держать экран смартфона включенным. Из‑за этого начинаешь реже слушать некоторых артистов — каждый раз проходить этот путь просто лень.

С общением пока удается справляться: с частью знакомых мы перешли в VK, хотя раньше я почти не пользовалась этой сетью. Пришлось привыкать к интерфейсу и ленте, где регулярно всплывает странный, иногда жестокий контент.

Учебу блокировки тоже затрагивают. На уроках литературы мы часто пользуемся электронными изданиями, но в периоды ограничений онлайн‑книги не открываются: приходится идти в библиотеку и искать печатные варианты, что сильно замедляет процесс. Доступ к дополнительным материалам, особенно зарубежным, стал гораздо сложнее.

Сильно пострадали и онлайн‑занятия. Многие преподаватели вели дополнительные занятия через телеграм без оплаты, «по доброте». В какой‑то момент всё это рухнуло: созвоны срывались, никто не понимал, через что теперь общаться. Каждый раз пробовали новое приложение — в том числе малоизвестные иностранные мессенджеры. В итоге у нас появилось по несколько дублей чатов: в телеграме, WhatsApp, VK. Приходится каждый раз проверять, какой из каналов вообще сейчас работает, чтобы просто спросить домашнее задание.

Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда мне дали список обязательной литературы, оказалось, что многие книги почти недоступны: зарубежные теоретики XX века отсутствуют в отечественных электронных библиотеках и сервисах. Печатные издания можно найти на маркетплейсах или в объявлениях, но часто по завышенным ценам. Недавно появились новости о возможном исчезновении из продажи некоторых современных зарубежных авторов — и это тоже добавляет неопределенности: успеешь купить или нет.

Больше всего я провожу времени на YouTube: смотрю стендап‑комиков и блоги. Сейчас у многих из них, кажется, только два пути — либо получить клеймо «неугодного», либо уйти на отечественную видеоплатформу. То, что уходит в локальные аналоги, для меня в каком‑то смысле исчезает: я принципиально их не смотрю.

У моих ровесников нет особых проблем с обходом блокировок, а те, кто младше, иногда разбираются даже лучше. Когда в 2022 году в России ограничили TikTok, школьники помладше спокойно ставили специальные модификации приложений, а мы часто помогали учителям: устанавливали им VPN, объясняли, что и как включать. Взрослым, не привыкшим к быстрым изменениям технологий, в этом смысле сложнее.

Сейчас у меня платная подписка на VPN, которую мы делим с родителями. Но даже она не гарантирует стабильной работы: сервера постоянно приходится менять. Сознание, что в любой момент доступ может оборваться, стало частью повседневной тревоги.

Самое неприятное — ощущение, что для базовых вещей нужно все время быть настороже. Еще пару лет назад мысль о том, что телефон может внезапно перестать быть окном в мир, казалась фантастикой. Теперь это выглядит вполне реальным сценарием.

Если когда‑нибудь блокировки полностью перекроют доступ ко всем обходным решениям, большим вероятным «запасным аэродромом» для многих останется VK. Но сама мысль о том, что выбор сократится до одного‑двух одобренных сервисов, пугает.

Постоянная необходимость пользоваться VPN сильных эмоций у меня уже не вызывает: это давно стало обыденностью. Но в повседневной жизни это, конечно, мешает. VPN то не работает, то требует бесконечно включать и выключать его: без него не открываются зарубежные сайты, а с ним — часть российских.

Серьезных проблем с учебой из‑за блокировок не было, но курьёзные ситуации случаются. Однажды я списывал информатику: отправил задание в нейросеть, она успела ответить, но не выдала код — связь оборвалась, потому что отключился VPN. Пришлось срочно переключаться на другой сервис, который работал без обходов. Иногда не удается вовремя связаться с репетиторами, но иногда я и сам этим пользовался — делал вид, что «ничего не открывается».

Мне часто нужны YouTube и другие платформы: и для учебы, и для сериалов, и для фильмов. Иногда я смотрю видео через отечественные видеосервисы или просто ищу нужный фильм в браузере. Нейросети тоже стали частью повседневной рутины.

Из способов обхода я использую в основном VPN. Знаю людей, которые ставят альтернативные версии приложений или специальные клиенты, работающие без обходов, но сам пока до этого не дошел.

По моим наблюдениям, именно молодежь чаще всего обходит блокировки. Для кого‑то это вопрос общения с друзьями за границей, для кого‑то — заработка в соцсетях и на платформах. Умение пользоваться VPN стало обязательным: без него многие сервисы просто недоступны.

Про митинги против блокировок я почти ничего не слышал, да и, честно говоря, не уверен, что пошел бы: родители вряд ли отпустили бы, да и сам я не считаю, что мой голос там что‑то решит. К тому же есть ощущение, что в стране есть проблемы и посерьезнее, хотя, возможно, с чего‑то нужно начинать.

Политикой я почти не интересуюсь. Понимаю, что многие считают это неправильным, но мне всегда было все равно на ссоры и скандалы в публичной политике. Я уверен, что кто‑то должен этим заниматься, чтобы не довести ситуацию до крайностей, но для себя не вижу в этом интереса.

В будущем хочу заняться бизнесом. С детства смотрю на дедушку‑предпринимателя и хочу пойти тем же путем. Насколько нынешние блокировки и ограничения мешают бизнесу, я пока не до конца понимаю: многое зависит от ниши. Тем, кто зарабатывает на зарубежных платформах из России, конечно, приходится тяжелее: жить с мыслью, что в любой момент твой бизнес могут просто выключить, сложно.

О переезде за границу всерьез не думал. Мне нравится жить в Москве: город кажется безопасным и развитым, удобным по сервисам. Когда я бывал за границей, казалось, что некоторые города по уровню сервиса уступают. У меня тут семья, друзья и понятная среда, поэтому я не хотел бы уезжать.

Интересоваться политикой я начала еще в 2021 году, когда проходили протестные акции. Старший брат помог разобраться в происходящем. Потом началась война, и поток тяжелых новостей оказался настолько мощным, что в какой‑то момент я поняла: если продолжу все это читать в том же объеме, просто не выдержу. Тогда же у меня диагностировали тяжелую депрессию.

Примерно два года назад я перестала тратить эмоции на каждое новое решение властей. В какой‑то момент просто «перегорела» и ушла в информационное затворничество.

Новые блокировки вызывают скорее нервный смех: с одной стороны, всё это было ожидаемо, с другой — выглядит абсурдно. Мне 17, я человек, который буквально вырос в интернете: в семь лет, когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые теперь системно ограничивают: телеграм, YouTube и другие. Дошло до того, что перестали открываться даже популярные сайты, далекие от политики. От этого ощущение реальности только сильнее искажается.

Последние годы телеграмом в моем окружении пользуются все — от друзей до родителей и бабушки. Брат живет в Европе, и раньше мы могли спокойно созваниваться через привычные мессенджеры, а теперь приходится искать обходные решения: прокси, модифицированные клиенты, DNS‑серверы. При этом понимаешь, что многие из этих инструментов по‑своему уязвимы, но всё равно они кажутся надежнее, чем некоторые официально продвигаемые платформы.

Раньше я даже не знала, что такое прокси или DNS, а теперь рука автоматически тянется к переключателям: включить, отключить, сменить сервер. На ноутбуке установлена программа, которая отправляет трафик нескольких заблокированных сервисов в обход российских серверов.

Блокировки мешают и развлекаться, и учиться. Раньше классный чат был в телеграме, теперь его дубликат есть в VK. С репетиторами мы созванивались в дискорде, потом это стало невозможно, пришлось искать альтернативу. Zoom еще как‑то держится, а некоторые отечественные сервисы для видеосвязи постоянно лагают. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций — пришлось осваивать другие инструменты.

Я заканчиваю 11‑й класс, и развлекательный контент сейчас отходит на второй план. Иногда по утрам открываю TikTok, чтобы проснуться, — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером могу посмотреть видео на YouTube через специальные программы. Даже для того чтобы поиграть в любимую мобильную игру, приходится включать VPN.

Среди моих ровесников практически все умеют обходить блокировки. Это уже рассматривается как часть базовой компьютерной грамотности: без этого значительная часть интернета недоступна. Родители тоже начали разбираться, но некоторым взрослым проще смириться и пользоваться тем, что осталось.

Я сомневаюсь, что на этом все остановится. Слишком много зарубежных ресурсов еще можно ограничить. Складывается впечатление, что кто‑то буквально «вошел во вкус» и с каждым шагом стремится причинить еще больше неудобств.

О призывах выйти на акции против блокировок я, конечно, слышала. К некоторым инициативам отношусь с недоверием, но появление реальных попыток согласовать протесты кажется важным шагом. Мы с друзьями даже собирались пойти в один из дней, но из‑за путаницы с разрешениями и переносом дат в итоге остались дома. Если бы мероприятие действительно согласовали и не сорвали, мы, скорее всего, вышли бы.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, так же, как мой молодой человек и большинство друзей. Это не столько «интерес к политике», сколько желание сделать хоть что‑то. Даже понимая, что один митинг вряд ли что‑то изменит, хочется обозначить свою позицию.

Будущего в России в нынешнем виде я для себя почти не вижу. Я очень люблю нашу культуру и людей, но понимаю, что при сохранении текущего курса выстроить здесь нормальную жизнь мне вряд ли удастся. Я не хочу жертвовать своим будущим только из‑за привязанности к стране. Люди у нас, как мне кажется, в массе своей пассивны — и это понятно, потому что риски огромные. Уличные протесты здесь совсем не похожи на европейские.

Планирую поехать в магистратуру в Европу и какое‑то время пожить там. Если в России ничего не изменится, возможно, останусь за границей. Чтобы захотелось вернуться, нужна серьезная политическая трансформация и ощущение большей свободы.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться высказать мнение или сделать что‑то, что может быть неправильно понято. Постоянный страх перед любым «лишним» словом или жестом очень бьет по психике — а у меня и без того есть сложности с ментальным здоровьем.

Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя вроде бы именно сейчас нужно думать о будущем. Часто накрывает чувство морального отчаяния и полной незащищенности. Мысли о том, чтобы уехать, есть, но возможности реализовать их пока нет. Иногда кажется, что проще выйти на одиночный пикет и попасть под преследование, чем продолжать жить в подвешенном состоянии. Я стараюсь гнать такие мысли, но надежда на изменения именно сейчас — главное, что помогает держаться.

Мне еще нет 25, я живу далеко от линии фронта, но происходящее за последние годы радикально изменило мою жизнь. Давление на частную жизнь внутри страны стало заметно сильнее, и по реакции людей видно, что это только увеличивает количество тех, кто недоволен курсом властей — пусть и молча.

Среди моих знакомых много подростков, которые пытаются найти достоверные источники информации о происходящем и не хотят мириться с тем, как сильно сужается информационное пространство. Для них интернет — не просто развлечение, а единственная возможность сравнивать мнения и получать альтернативную картину мира. Именно поэтому блокировки воспринимаются не как «техническая мера», а как попытка закрыть людям доступ к реальности.