К началу полномасштабной российско‑украинской войны в стране уже сложился один из самых развитых цифровых рынков в мире. Крупные IT‑компании почти не пострадали напрямую от боевых действий и санкций, но много квалифицированных специалистов уволились и уехали. Те, кто остался, наблюдали постепенные блокировки десятков интернет‑сервисов — от социальных сетей до игровых платформ, а также отключения связи в приграничных регионах.
К 2026 году государство еще сильнее закрутило гайки: начались масштабные тесты «белых списков» сайтов, были заблокированы популярный мессенджер и множество VPN‑сервисов, в том числе тех, на которые опирались российские разработчики. Пять сотрудников IT‑индустрии из московских компаний рассказывают, с какими трудностями столкнулся российский интернет и как им приходится работать в этих новых условиях.
В тексте встречается ненормативная лексика.
Имена героев изменены в целях безопасности.
«Мы в компании живем на телеграме и VPN, а вокруг делают вид, что ничего страшного не происходит»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телекоммуникационной компании
На работе вся неформальная и часть рабочей коммуникации давно ушла в мессенджер. Никто прямо не говорил, что пользоваться им для задач компании нельзя. Формально мы должны переписываться по электронной почте, но это крайне неудобно: нельзя понять, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, часто возникают проблемы с вложениями.
Когда у мессенджера начались серьёзные перебои, нас в срочном порядке попытались пересадить на другой софт. У компании есть собственный корпоративный мессенджер и сервис для видеозвонков, но никаких жестких указаний пользоваться только ими до сих пор нет. Более того, внутри нам даже запретили делиться через этот корпоративный чат ссылками на рабочие пространства и документы — потому что он плохо защищен и не гарантирует тайну связи и безопасность данных. Абсурдная ситуация.
Сам мессенджер работает плохо: сообщения могут доставляться с большой задержкой, функциональность урезана — есть чаты, но нет удобных каналов, как в привычных сервисах, не видно, прочитал ли собеседник сообщение. Приложение постоянно «тормозит»: например, клавиатура перекрывает половину окна чата, и последние реплики просто не видно.
Сейчас общаемся как придется. Старшие коллеги предпочитают электронную почту, хотя это ужасно неудобно. Большинство всё равно остается в заблокированном мессенджере. Я тоже там и вынуждена бесконечно переключаться между разными VPN. Корпоративный VPN не даёт доступа к мессенджеру, поэтому, чтобы написать коллегам, мне приходится переключаться на личный зарубежный сервис.
Разговоров о помощи сотрудникам в обходе блокировок я в компании не слышала. Скорее складывается впечатление, что курс — на полный отказ от «запрещённых» площадок. Коллеги внешне реагируют иронично, как будто их это забавляет: «Ну вот, ещё один прикол». Но у меня всё это вызывает сильную подавленность. Есть ощущение, что я одна остро переживаю происходящее и одна действительно вижу, насколько сильно усилились ограничения.
Блокировки заметно осложнили жизнь — и с точки зрения доступа к информации, и с точки зрения связи с близкими. Появляется ощущение, что над тобой нависла тяжёлая серая туча, и ты уже не можешь выпрямиться. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в итоге всё это просто сломает, и ты смиришься с новой реальностью, чего очень не хочется.
О планах обязать компании блокировать пользователей с VPN и отслеживать используемые ими сервисы я знаю лишь понаслышке. Новости читаю уже поверхностно — эмоционально тяжело каждый раз в это погружаться. Осознание того, что приватности практически не остаётся и повлиять на это невозможно, деморализует.
Надеюсь, что где‑то существует негласное «сообщество свободного интернета», которое уже придумывает новые способы обходить ограничения. VPN‑сервисы тоже когда‑то казались чем‑то экзотическим, а теперь стали привычным инструментом. Хочется верить, что для тех, кто не готов соглашаться с тотальным контролем, появятся новые способы маскировать трафик.
«Полностью запретить VPN невозможно — иначе встанут банкоматы и терминалы»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
До пандемии мы активно использовали решения множества зарубежных вендоров. Развитие интернета шло невероятными темпами: высокая скорость доступа была не только в Москве, но и в регионах. Операторы связи предлагали безлимитные тарифы по очень низким ценам.
Сейчас картина совсем иная. Мы видим деградацию сетей, устаревшее оборудование, которое меняют с задержками и поддерживают кое‑как, сложности с развитием новых сетей и расширением покрытия проводного интернета. Особенно остро это проявилось на фоне отключений мобильной связи из‑за угрозы беспилотников, когда сотовые сети глушат и никакой альтернативы в моменте нет. Люди массово начали подключать проводной интернет, операторы перегружены заявками, сроки растут. У меня самого не получается провести интернет на дачу уже полгода. С точки зрения инфраструктуры интернет в стране явно катится вниз.
Все эти ограничения в первую очередь бьют по удалённой работе. Во время ковида многие компании убедились, что удалёнка удобна и экономически выгодна. Теперь же из‑за отключений сотрудники вынуждены возвращаться в офисы, а работодатели снова арендовать площади.
Наша компания небольшая, и вся ключевая инфраструктура находится у нас в собственности: мы не арендуем чужие серверы и не пользуемся внешними облачными платформами.
Попытка полностью заблокировать VPN, по моему мнению, обречена. VPN — это не конкретный сервис, а технология. Полный запрет был бы сопоставим с переходом с автомобилей обратно на конный транспорт. Если заблокировать все VPN‑протоколы, остановятся банковские системы: перестанут работать банкоматы, платежные терминалы — жизнь просто встанет.
Скорее всего, государство продолжит точечно блокировать отдельные сервисы. Но, поскольку в нашей инфраструктуре используются собственные решения, я предполагаю, что нас это затронет меньше.
Что касается «белых списков», сама идея защищённых сетей понятна: очевидно стремление государства создать контролируемую среду. С точки зрения безопасности это может быть логичным направлением. Но механизм включения в такие списки должен быть прозрачным и понятным для компаний, которые хотят туда попасть.
Сейчас в «белых списках» лишь ограниченное число организаций, что уже привело к перекосу конкуренции — даже крупные банки оказываются в неравных условиях. Требуется продуманная процедура попадания в эти списки с минимумом коррупционных рисков.
Если компании удастся войти в «белый список», её сотрудники смогут удалённо подключаться к корпоративной инфраструктуре и через неё получать доступ к нужным для работы ресурсам, включая зарубежные. Сами иностранные сервисы в такие списки, очевидно, включать не будут. Но и отказаться от VPN‑доступа за рубеж наша компания не может, так что задача попасть в «белый список» для нас стратегическая.
К усилению ограничений я отношусь относительно спокойно: считаю, что на любую техническую проблему можно найти техническое же решение. Если правила станут ещё жестче — будем думать, как их обходить.
Когда у большинства пользователей мессенджер почти перестал работать, мы были заранее готовы и придумали техническое решение, которое позволило сотрудникам продолжать им пользоваться без перебоев. В этом смысле всё упирается в изобретательность.
Часть ограничений, например связанных с угрозой атак с использованием беспилотников, я понимаю: без них, вероятно, удары были бы массовее. Логичным в рамках нынешней реальности выглядит и блокирование ресурсов, которые власти относят к «экстремистским». Власти не хотят, чтобы люди попадали под влияние радикальных движений.
Но полный запрет крупных международных площадок вроде видеохостингов, соцсетей и мессенджеров вызывает вопросы. На этих платформах действительно бывает контент, который государство не одобряет, но там же сосредоточено и огромное количество полезной информации. Гораздо разумнее было бы бороться за внимание аудитории на этих площадках, а не выключать их целиком.
Идею массово ограничивать доступ к сервисам с устройств, где включён VPN, оцениваю негативно. У меня, например, на телефоне стоит VPN‑клиент, который используется исключительно для подключения к рабочей сети, чтобы можно было в любой момент оперативно решить техническую задачу. Для регулятора нет разницы между таким служебным VPN и тем, что используют для обхода блокировок. Но как технически разделить «хороший» и «плохой» VPN?
Прежде чем «рубить» всё подряд, бизнесу нужен понятный перечень разрешённых решений. Сначала следовало бы предложить предприятиям набор одобренных клиентов и протоколов, дать время на адаптацию, а уже потом блокировать всё остальное. Тогда и реакция общества была бы менее болезненной.
«Мы внутри компании давно перешли на свои сервисы — но жить в стране с “суверенным интернетом” всё равно неудобно»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Новые ограничения не стали сюрпризом. Во многих странах власти стремятся создать собственный «суверенный интернет». Китай сделал это раньше других, теперь по такому пути идут и другие государства. Желание полностью контролировать интернет в границах страны, увы, вполне понятно.
Это раздражает прежде всего потому, что блокируются привычные сервисы, а их аналоги пока не дотягивают по качеству, ломаются пользовательские привычки. Теоретически, если когда‑нибудь удастся создать достойные замены, жизнь вернётся в норму — вопрос лишь в политической воле. В стране достаточно сильных разработчиков, так что дело не в компетенциях.
На рабочие процессы в моей компании последние блокировки почти не повлияли. Мессенджером, который попал под удар, мы в служебных целях не пользуемся — у нас есть собственный корпоративный чат. В нём есть каналы, треды, множество реакций и другие функции наподобие тех, что раньше были у нас в зарубежном Slack. На настольных компьютерах приложение работает хорошо, на телефонах — чуть менее плавно, но терпимо.
Мы пользовались этим мессенджером ещё до того, как выбор альтернатив исчез. В целом внутри компании давно действует негласное правило — максимально использовать свои сервисы. Поэтому разработчикам в рабочем плане без разницы, доступны ли внешние мессенджеры или нет.
Часть западных нейросетевых сервисов у нас по‑прежнему доступна через корпоративные прокси. Современные инструменты уровне новых AI‑агентов, умеющих писать код, служба безопасности, наоборот, запрещает: есть риск утечки кода. Зато компания активно развивает собственные модели, которые мы регулярно используем в работе. Их функциональность во многом напоминает зарубежные решения, и новые версии появляются практически каждую неделю.
Поэтому на работу всё это почти не влияет. А вот как обычному пользователю мне некомфортно: приходится постоянно включать и выключать VPN. У меня нет российского гражданства, поэтому действия властей вызывают не столько эмоциональную реакцию, сколько простое чувство неудобства.
Стало сложнее общаться с родственниками за рубежом: не сразу понятно, через какой сервис можно созвониться, пока всё настроишь — уходит много времени. Не все близкие готовы переходить на новые российские мессенджеры — людей пугает возможная слежка.
В целом жить в России стало менее удобно, но я не уверен, что это само по себе станет поводом уехать. Основной интернет‑трафик у меня связан с работой, а служебные сервисы, скорее всего, трогать не будут. Всё остальное — развлечения, мемы, короткие видео. Переезжать из‑за того, что ограничили доступ к развлекательному контенту, кажется странным.
Когда‑то я думал, что уеду, если заблокируют игровые платформы, но сейчас уже почти не играю. Пока функционируют инфраструктурные сервисы — такси, доставка еды, банковские приложения — смысла уезжать из‑за одних только интернет‑ограничений для себя не вижу.
«Методички по блокировке VPN выглядят красиво на бумаге, но реализовать их практически нереально»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
Большинство рабочих сервисов у нас уже переведено на внутренние продукты или доступные аналоги. От софта иностранных брендов, которые ушли с рынка и запретили использование своих решений в России, мы отказались ещё в 2022 году. Тогда в банке поставили цель — максимальная независимость от внешних подрядчиков. Для части задач мы разработали собственные инструменты, но некоторые вещи просто невозможно заместить: например, экосистему Apple, к которой приходится подстраиваться.
Блокировки массовых VPN‑сервисов напрямую нас практически не затрагивают: у банка свои протоколы, и пока не было ни одного дня, когда сотрудники не смогли бы подключиться к рабочему VPN. Гораздо ощутимее оказались эксперименты с «белыми списками». Во время тестов в Москве можно было выехать из дома и неожиданно остаться без связи.
Официально компания ведёт себя так, будто почти ничего не изменилось: никаких особых инструкций на случай сбоев или отключения связи нам не дали. Формально руководство могло бы вернуть сотрудников в офис, сославшись на проблемы с удалённой работой из‑за «белых списков», но этого не произошло.
От популярного мессенджера банк отказался ещё в 2022 году: в один момент всех перевели на корпоративный чат. Признали честно, что он не готов к нагрузке, и попросили «потерпеть несколько месяцев». За это время многое улучшили, но комфорт общения всё равно заметно ниже, чем в прежнем приложении.
Некоторые коллеги купили дешёвые Android‑смартфоны, чтобы ставить корпоративные приложения только туда. На вопросы «зачем» отвечали в духе «так спокойнее» — из‑за опасений, что служебное ПО может за ними следить. Я же спокойно ставлю всё на основной телефон и серьёзных проблем не вижу, особенно с учётом того, что система Apple довольно строго ограничивает возможности такого слежения.
Я знаком с методическими рекомендациями, которые предписывают компаниям выявлять использование VPN на устройствах клиентов. На iOS выполнить их полностью технически невозможно: система закрытая, разработчикам доступен лишь ограниченный набор функций. Отслеживать, какими именно приложениями пользуется человек, можно разве что на взломанных устройствах.
Запрет доступа к приложениям из‑за включенного VPN тоже выглядит сомнительно. Это создаёт серьёзные проблемы, в том числе для людей, которые уехали из страны, но продолжают пользоваться российскими банковскими сервисами. Как отличить реальное нахождение человека за границей от попытки подключиться через VPN?
К тому же многие VPN‑сервисы предлагают раздельное туннелирование: пользователь может указать, какие приложения должны работать без VPN. Внедрять тотальный контроль в этих условиях дорого и крайне сложно технически. Уже сегодня системы глубокой фильтрации перегружены, из‑за чего периодически «прорываются» заблокированные сайты и приложения.
Поэтому перспектива всеобщего перехода к «белым спискам» кажется куда более реалистичной и пугающей: разрешить доступ лишь к ограниченному набору ресурсов технически проще, чем постоянно расширять блокировки.
Лично я надеюсь, что многие сильные инженеры, способные построить по‑настоящему эффективную систему тотального контроля, просто уехали или сознательно не участвуют в таких проектах. Возможно, это слишком оптимистичный взгляд, но хочется в это верить.
Всё происходящее вокруг интернет‑регулирования сначала вызывало скепсис: казалось, что регулятор не обладает достаточной компетенцией для масштабных блокировок. Но «белые списки» оказались гораздо эффективнее, чем можно было ожидать. После первых же столкновений с ними стало очень тревожно: в мире с полностью отфильтрованным интернетом я, например, не смогу даже скачать необходимые инструменты разработки.
Кроме основной работы, у меня есть личные проекты, связанные с искусственным интеллектом. Многие ведущие нейросети вроде Claude или ChatGPT в России официально недоступны. При этом именно с их помощью я могу выполнять в разы больше задач. Если «белые списки» заработают в полную силу, пользоваться этими инструментами станет практически невозможно, а значит, я не смогу нормально работать над частными проектами. В таком случае серьёзно задумаюсь об отъезде.
Уже сейчас меня раздражает, что VPN приходится держать включённым круглосуточно, и даже обычный мессенджер без него работает нестабильно. Моя профессия напрямую связана с интернетом, и чем он менее свободен, тем сложнее мне жить и работать.
«Работать за рубеж на удалёнке всё сложнее — приходится строить сложные схемы с двойным VPN»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удалённо из Москвы
Я очень болезненно воспринимаю сворачивание свободного интернета — и то, что происходит внутри крупных IT‑корпораций, и меры на государственном уровне. Кажется, что стремление всё ограничить и контролировать стало главной тенденцией. Особенно страшно то, что регулятор со временем становится всё профессиональнее и подаёт пример другим странам: если захочет, по похожему пути может пойти почти любой государственный аппарат.
Жить в России и одновременно работать на иностранную компанию становится всё труднее. Мой рабочий VPN использует протокол, который в стране заблокирован. Просто запустить второе VPN‑приложение, чтобы через него подключиться к корпоративному, нельзя: такие комбинации часто не работают. Пришлось на ходу строить «двойной туннель».
Я срочно купил новый роутер, настроил на нём VPN, а уже через него подключаюсь к рабочему VPN. Теперь весь служебный трафик идёт через два шифрованных канала. Но стоит лишь ввести полноценные «белые списки» — и эта схема перестанет работать. Тогда единственным выходом, скорее всего, будет переезд из России.
К крупным IT‑игрокам претензии есть во всём мире, но российский сегмент — отдельная история. Многие считают, что он слишком быстро и без сопротивления встроился в систему государственного контроля. Те, кто не были готовы мириться с репрессиями и авторитарными практиками, уехали, а оставшийся бизнес продолжил работать уже в новом контексте. Доверия к тому, что внутри этих структур кому‑то действительно важна идея свободного интернета, почти не осталось.
Рынок телеком‑операторов и крупных онлайн‑сервисов сейчас поделен между несколькими игроками, а ключевые технические «рубильники» сосредоточены в немногих руках. Ими легко управлять, что сильно упрощает внедрение любого нового контроля.
Меня откровенно пугают масштабы технических ресурсов регулятора. Все эти годы они не стояли на месте, а получали всё больше полномочий. Провайдеров обязывают устанавливать специальное оборудование, стоимость которого в итоге закладывается в тарифы: после принятия пакета законов о хранении трафика интернет заметно подорожал. По сути, пользователи платят за то, чтобы за ними было проще следить.
Сейчас появляются системы, позволяющие по нажатию одной кнопки включить режим «белых списков» — и оставить пользователей лишь с одобренным набором ресурсов. Пока ещё существуют технические лазейки, позволяющие это обходить, но при желании перекрыть можно практически всё.
Я всем советую поднимать собственный VPN‑сервер — это не так сложно и недорого. Есть протоколы, которые сложнее отслеживать, и они, вероятно, продолжат работать даже при жестком фильтре. Один сервер способен обеспечить доступ сразу для группы людей.
Важно помогать друг другу сохранять выход в относительно свободный интернет. Главная задача регулятора — сделать так, чтобы у большинства такой возможности не было. Массовые и простые для использования протоколы уже заблокированы, многие пользователи оказались вынуждены переходить на ограниченные отечественные решения. Кто‑то после блокировки популярных мессенджеров переходит в малоизвестные альтернативы и радуется, что здесь «работает». Но в глобальном смысле это не победа: часть аудитории всё равно уводят с площадок, где раньше свободно циркулировала информация.
С технической точки зрения я чувствую себя относительно уверенно, но это не повод для оптимизма. Свобода обмена информацией важна лишь тогда, когда доступ к ней есть у большинства. Если он сохраняется только у небольшого числа подготовленных пользователей, битва за свободный интернет во многом уже проиграна.
