Война в Иране показала пределы влияния России и усилила статус Москвы как державы второго эшелона

Война в Иране стала моментом истины для Кремля, продемонстрировав реальные масштабы влияния России на мировую политику.

Российский президент Владимир Путин заметно отсутствует в дипломатии вокруг иранского конфликта, лишь изредка делая заявления, которые не влияют на ход событий. Это наглядно демонстрирует реальные масштабы влияния России при нынешнем руководстве – картина, резко контрастирующая с воинственной риторикой наиболее громких представителей кремлёвского аппарата.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет представление о путинской России: несмотря на агрессивные заявления, страна всё больше превращается в державу второго порядка, которую внешние события формируют куда сильнее, чем она способна влиять на них. При этом Россия по‑прежнему остаётся опасным игроком, но её заметно не хватает там, где принимаются ключевые решения о будущем мировой политики.

Специальный представитель российского президента Кирилл Дмитриев активно комментирует напряжённость в отношениях с США и их союзниками, позиционируя себя посредником в попытках «перезагрузки» контактов Вашингтона и Москвы и урегулирования войны против Украины.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других посланиях Дмитриев обвинял британского премьера и ряд европейских лидеров в «разжигании войны» и называл их «лидерами хаоса». Заместитель председателя Совбеза РФ Дмитрий Медведев транслирует схожие тезисы в ещё более жёсткой форме.

Задача такой риторики очевидна: льстить американскому одностороннему подходу, принижать роль Лондона, Парижа и Берлина и пытаться расширять любые возникающие трещины внутри НАТО. Однако реальные факты, касающиеся положения самой России, выглядят куда менее оптимистично.

Аналитики Центра Карнеги «Россия–Евразия» отмечают, что страна, превратившаяся в «экономически безнадёжный случай», увязла в дорогостоящей и затянувшейся войне, последствия которой общество может не преодолеть полностью. Институт исследований безопасности ЕС подчёркивает, что отношения России и Китая носят глубоко асимметричный характер, в котором у Пекина значительно больше пространства для манёвра, а Москва выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом у союзников по НАТО остаётся возможность открыто возражать США, что наглядно проявилось в дискуссиях вокруг реакции на иранский кризис – к неудовольствию американской администрации. Возникает вопрос: может ли Москва позволить себе аналогичным образом сказать «нет» Пекину?

Европейская комиссия сообщает, что зависимость ЕС от российского газа сократилась с 45% импорта до начала полномасштабной войны до 12% в 2025 году. Союз принял законодательство о поэтапном отказе от оставшихся поставок, резко урезав главный энергетический рычаг Москвы, который действовал десятилетиями. На этом фоне резкая критика Европы со стороны Дмитриева и Медведева выглядит скорее проекцией собственных слабостей.

Официальные лица в Москве пытаются демонстрировать слабость Лондона, Парижа и Берлина, но факты говорят об обратном: именно Россия связана войной против Украины, ограничена в манёвре по отношению к Китаю и практически выведена из энергетического будущего Европы. Агрессивная риторика в этом контексте — не проявление силы, а признание уязвимости.

Характерная особенность нынешнего иранского кризиса в том, что именно Пакистан выступил важным посредником в достижении прекращения огня и подготовке дальнейших переговоров. Ключевая дипломатия в этом вопросе пошла через Исламабад, а не через Москву.

Россия не оказалась в центре процессов даже тогда, когда вопрос фактически касался будущего её последнего формального союзника на Ближнем Востоке. Кремль не продемонстрировал ни авторитета, ни доверия, необходимых для роли полноценного кризисного посредника, и оказался в положении стороннего наблюдателя с ограниченными возможностями влияния.

Сообщения о том, что Москва якобы предоставляла иранским силам разведданные для ударов по американским целям, в Вашингтоне фактически оставили без серьёзной реакции не потому, что они обязательно неверны, а потому, что не меняют ситуацию на земле. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве между Россией и Ираном также не стало договором о взаимной обороне, что подчёркивает: ни одна из сторон не располагает ресурсами, чтобы реально прийти на военную помощь другой.

Наиболее весомым аргументом в пользу влияния России в нынешнем кризисе остаётся экономический, а не стратегический аспект. Доходы бюджета выросли благодаря росту цен на нефть после сбоев в поставках из Персидского залива и решению США частично смягчить ограничения на российскую нефть. Однако этот эффект связан не с активной ролью Москвы в урегулировании конфликта, а с конъюнктурой и политикой других игроков.

До этого притока средств экспортные поступления России существенно сократились, а дефицит бюджета становился политически болезненным. По оценкам, события вокруг войны в Иране могут привести к удвоению налоговых доходов от нефти в апреле — до порядка 9 миллиардов долларов, что стало ощутимым краткосрочным облегчением.

Тем не менее подобная ситуация не свидетельствует о глобальном лидерстве. Оппортунистическая выгода — это не то же самое, что устойчивый рычаг влияния. Страна, которая получает прибыль вследствие изменения политики Вашингтона, не становится субъектом, задающим правила, — она лишь временный бенефициар чужих решений. И такая конъюнктура способна столь же быстро измениться в противоположную сторону.

Куда более серьёзной проблемой для Кремля остаётся сужающееся пространство для манёвра во взаимодействии с Китаем. Европейский институт исследований безопасности говорит о «ярко выраженном разрыве в зависимости», обеспечивающем Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай способен оперативно перестроить экономические и политические приоритеты, если стоимость сотрудничества с Москвой возрастёт. Россия же имеет куда меньшие возможности для давления, поскольку всё сильнее зависит от китайских товаров и доступа к азиатским рынкам. Особенно это заметно на примере экспорта нефти под санкциями, используемой для финансирования войны против Украины.

Такое соотношение сил даёт более точное представление о реальной конфигурации, чем привычные штампы о «антизападной оси». В этой связке Москва не является равноправным партнёром Пекина, она выступает стеснённой стороной, вынужденной подстраиваться под интересы сильнейшего.

Это особенно проявится на фоне предстоящего, перенесённого на май визита президента США Дональда Трампа в Китай. Для Пекина приоритетом остаются стабильные отношения с Вашингтоном — соперником, но одновременно и ключевым экономическим партнёром.

Стратегическое партнёрство с Россией имеет для Китая значение, но в долгосрочной перспективе уступает по важности управлению отношениями с США, напрямую затрагивающими ключевые интересы Пекина: Тайвань, безопасность в Индо‑Тихоокеанском регионе, мировую торговлю и инвестиции. Россия же, чьи внешнеполитические возможности в значительной мере определяются решениями Китая, не может претендовать на роль силы, задающей архитектуру мирового порядка, — она действует в рамках чужих ограничений.

При всём этом у Кремля всё ещё остаются инструменты влияния, хотя ни один из них не способен радикально изменить систему международных отношений. Россия продолжает усиливать гибридное давление на страны НАТО — через кибератаки, вмешательство во внутреннюю политику, экономическое давление и угрозы, включая всё более открытые намёки на ядерное оружие.

Москва может попытаться нарастить давление на фронте в Украине, пока продолжается новое наступление и дипломатический процесс фактически заблокирован, в том числе более активно демонстрируя новые образцы вооружений. Параллельно Россия способна углубить негласную поддержку Тегерана, увеличивая для США стоимость участия в иранском конфликте, хотя такой курс рискует перечеркнуть любые достижения в отношениях с администрацией Трампа по вопросам Украины и санкций.

Эти шаги несут серьёзные угрозы, но по своей сути остаются тактикой «спойлера» — государства, умеющего осложнять жизнь противникам, но не обладающего ресурсами, чтобы устойчиво диктовать дипломатическую повестку или добиваться желаемых изменений за счёт решающего военного или экономического потенциала.

У российского руководства остаются определённые карты, однако это скорее инструменты игрока со слабой рукой, который вынужден полагаться на блеф и угрозы, а не на возможность определять правила игры.

На фоне затянувшейся войны против Украины удары украинских беспилотников уже привели к рекордному снижению добычи нефти в России. По оценкам, в апреле страна могла сократить производство на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

Если сравнивать с уровнем конца 2025 года, падение добычи может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки, что дополнительно усиливает давление на российскую экономику.

Параллельно в Евросоюзе обсуждают инициативы, согласно которым россиянам, участвовавшим в боевых действиях против Украины, могут запретить въезд на территорию европейских стран. Соответствующие предложения планируется рассмотреть на заседании Европейского совета, намеченном на июнь текущего года.