После начала масштабных блокировок и кампании против VPN‑сервисов российские власти столкнулись с критикой даже со стороны людей, которые раньше избегали публичных высказываний. Многие впервые с начала крупномасштабной войны России против Украины всерьез задумались об эмиграции. Политолог и старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии Татьяна Становая считает, что режим впервые за последние годы оказался на пороге внутреннего раскола. По ее оценке, жесткий курс на тотальный контроль интернета вызывает недовольство как технократов, так и значительной части политической элиты.
Крушение привычного цифрового уклада
Поводов предполагать, что у российского политического режима накапливаются серьезные внутренние проблемы, стало заметно больше. За последние годы общество привыкло к постоянному росту запретов, но в последние недели ограничения стали вводиться столь стремительно, что люди просто не успевают к ним адаптироваться. При этом новшества все сильнее затрагивают повседневную жизнь каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к довольно эффективной цифровизации: многочисленные услуги и товары можно было получить быстро и удобно. Даже военные ограничения сначала почти не разрушили этот комфорт. Блокировка иностранных соцсетей и сервисов была относительно безболезненной: одни площадки в России и так не были массовыми, другие продолжали работать через VPN, а пользователи постепенно перетекали в более доступные мессенджеры.
Теперь же привычный цифровой мир начал рушиться буквально за считаные недели. Сначала последовали длительные сбои мобильного интернета, затем под ограничения попал Telegram, пользователей стали активно переводить в государственный мессенджер MAX, а теперь удар пришелся и по VPN‑сервисам. Телевизионная пропаганда заговорила о пользе «цифрового детокса» и офлайн‑общения, но для общества, десятилетиями жившего в логике цифрового комфорта, такая риторика выглядит неубедительно.
Политические последствия этих решений до конца не понимают даже внутри самой государственной системы. Инициатива жесткого контроля исходит от силовых структур, прежде всего от ФСБ. У этой кампании нет полноценного политического сопровождения, а исполнители в профильных ведомствах и отрасли информационных технологий нередко сами относятся к ней критически. Над всем этим — Владимир Путин, который формально одобряет новые меры, но, судя по всему, слабо погружен в технические и политические нюансы происходящего.
В результате курс на ускоренное введение интернет‑запретов сталкивается с негласным саботажем на средних уровнях власти, с открытой критикой даже со стороны лояльных системе фигур, а также с растущим раздражением бизнеса, иногда переходящим в панику. Дополнительное топливо для недовольства дают регулярные масштабные сбои: то, что вчера казалось простой рутиной — например, оплата покупки картой, — сегодня неожиданно становится невозможным.
С точки зрения обычного гражданина картина выглядит мрачно: интернет работает нестабильно, файлы и видео долго не отправляются, связь обрывается, VPN не выдерживает нагрузки, банковская карта перестает срабатывать, а снять наличные становится проблемой. Даже если проблемы удается оперативно устранить, чувство незащищенности остается.
Надвигающиеся выборы и потеря управляемости
Растущее общественное недовольство усиливается всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Исход голосования для власти сомнений не вызывает, однако ее волнует другое: как провести кампанию без сбоев, когда информационный нарратив больше не контролируется полностью, а реализация наиболее болезненных решений фактически передана силовым структурам.
Кураторы внутренней политики финансово и политически заинтересованы в продвижении госмессенджера MAX. В то же время они привыкли к относительной автономии Telegram, к его устоявшимся сетям каналов и неформальным правилам игры, выстраивавшимся годами. Практически вся электоральная и значительная часть информационной коммуникации власти осуществляется именно там.
MAX, напротив, прозрачен для спецслужб, и политическая активность в нем легко просматривается. Для чиновников и политических менеджеров, которые привыкли к определенной свободе маневра, переход на полностью контролируемую площадку означает резкое повышение собственной уязвимости перед силовыми ведомствами, выходящими далеко за рамки привычной координации.
Когда безопасность подрывает безопасность
Постепенное подчинение внутренней политики силовыми структурами — процесс не новый. Но за организацию выборов в России по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, тогда как ФСБ, получив дополнительные полномочия на фоне войны, все активнее задает повестку в цифровой сфере. При всей неприязни к зарубежным интернет‑сервисам, политический блок раздражен именно методами, которыми силовики с ними борются.
Кураторов внутренней политики тревожит непредсказуемость происходящего и сокращение их влияния на ход событий. Решения, от которых напрямую зависит отношение общества к власти, все чаще принимаются без их участия. Параллельно сохраняется неопределенность в военных планах Кремля в Украине и в будущих дипломатических шагах, что лишь усиливает ощущение нестабильности.
В таких условиях подготовка к выборам становится крайне затруднительной: любой новый сбой в инфраструктуре связи или интернета может резко изменить общественные настроения. Никто не уверен, будет ли кампания проходить в условиях эскалации войны или на фоне попыток зафиксировать некий «мир». В ответ система неизбежно уходит в сторону административного принуждения, а идеологическая работа и попытки выстраивать сложные нарративы теряют смысл. Влияние политического блока при этом сокращается.
Война дала силовикам мощный аргумент — необходимость защиты государства. Но чем дальше, тем чаще под лозунгом обеспечения некой абстрактной «безопасности страны» принимаются решения, которые снижают более конкретную безопасность людей и институтов. Жители приграничных регионов могут вовремя не получить оповещения об обстрелах из‑за ограничений в популярных мессенджерах, военные сталкиваются с перебоями связи, малый и средний бизнес теряет каналы продвижения и продаж в интернете.
Даже задача проведения пусть несвободных, но внешне убедительных выборов, которые традиционно считаются важным элементом сохранения режима, оказывается менее приоритетной, чем установка тотального контроля над цифровой инфраструктурой. Так формируется парадоксальная ситуация: не только общество, но и отдельные сегменты власти начинают воспринимать усиливающееся государственное давление как фактор, повышающий их уязвимость.
После нескольких лет войны в системе практически не осталось институтов, способных уравновесить влияние ФСБ. Роль президента, напротив, все больше напоминает позицию арбитра, который не желает глубоко вникать в происходящее. Недавние публичные комментарии Путина по поводу использования Telegram военными показывают: силовые структуры получили политический карт‑бланш на новые запреты, тогда как сам глава государства плохо ориентируется в технических деталях и не стремится разбираться.
Элиты против силовиков: кто кого?
Ситуация, однако, отнюдь не безоблачна и для самой ФСБ. Несмотря на доминирование силового блока, институциональная конструкция режима в целом сохраняет прежние черты. В ней по‑прежнему присутствуют влиятельные технократы, определяющие экономическую политику, крупный бизнес, обеспечивающий поступления в бюджет, и внутриполитический блок, за последние годы усиливший свои позиции во внешнем контуре. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без реального одобрения этих центров влияния и в обход их интересов.
Возникает вопрос о пределах возможной конфронтации между силовиками и остальными частями элиты. Давление ФСБ и попытки «перестроить» систему под себя вызывают ответное сопротивление. Публичные возражения со стороны лоялистов, предпринимателей, представителей бюрократии толкают силовой блок к ужесточению курса и к новым репрессивным мерам.
Дальнейшее развитие событий зависит от того, приведет ли эта логика к нарастающему внутриэлитному конфликту и смогут ли силовики справиться с возможным сопротивлением. Дополнительную неопределенность вносит образ стареющего президента, который, по мнению многих наблюдателей, не знает, как завершить войну и как добиться военной победы, утрачивает понимание реальных процессов в стране и все реже лично вмешивается в работу «профессионалов» вокруг него.
Сила Путина всегда была его главным ресурсом. Если он перестает восприниматься как сильный лидер, его ценность для ключевых игроков режима, включая силовиков, начинает снижаться. На этом фоне борьба за будущую конфигурацию власти в воюющей России, по оценке Татьяны Становой, вступает в активную фазу.
